Гоголева Лена Ивановна

Главный художник-постановщик Саха Академический Театр им. П.А.Ойунского


Лена Гоголева — художник Саха театра. Если вас когда-нибудь замучает творческий кризис, и вам вдруг повезет с ней встретиться и познакомиться, будьте уверены, что это знакомство сможет вас вдохновить. О том, как творить, не взирая ни на что, быть верным своей профессии, своему театру и республике.

Дочка якута и донской казачки Лена Ивановна смогла соединить в себе любовь к обеим культурам и привнести что-то новое и свежее в национальную якутскую культуру, на поприще которой она работает на протяжении третьего десятилетия.

Работа художника театра, или по-другому сценографа, сегодня не столь популярна, как оказалось. Во время подготовки к интервью я наткнулась на одну статью для абитуриентов, решивших поступать на специальность «театральный художник», честно, эта статья не особо вдохновила бы меня, будь я выпускником школы, но разговор с Леной Ивановной изменил мой дилетантский взгляд на творческую профессию художника театра.

407A4443

— Лена Ивановна, расскажите, какая ситуация складывается вокруг профессии художника театра. Мне очень мало известно о такой профессии, и в интернете очень мало информации.

В начале 90-тых была совсем другая история, когда я уже пришла работать в Саха театр, профессия была более популярной, чем сегодня. Но сменилось поколение, которое очень мало знает о профессии художника театра. Из художников выходит очень много режиссеров. Такое слияние сценографов и режиссеров получается. Многие режиссеры сегодня обходятся без сценографов и наоборот. Сценографы тяготеют к тому, чтобы самостоятельно ставить спектакли. Это тенденция последнего времени. Сценографы могут преподавать, работать в театре и кино и заниматься многими вещами.

— Вы окончили Ленинградский государственный институт театра и кино. Наверное, в то время очень мало ребят уезжало в Питер, чтобы получить именно такую профессию?

Сейчас вуз называется Санкт-Петербургская театральная академия. Сначала я закончила театрально-художественное училище. Училась у театрального художника Владимира Давыдовича Иванова. Мой отец — известный драматург, и, судя по всему, у меня уже генетически был заложен интерес к театру. Хотя изначально я планировала поступать в Академию художеств им. Репина, но не поступила в первый год и осталась вольнослушателем. Год училась на отделении графики, где готовилась к поступлению. Так получилось, что в театральную академию экзамены были раньше, чем в художественную. Я решила попробовать поступить, мне нечего было терять, и я поступила. А конкурс был очень большой: общий  — 10 человек на место, и второй конкурс (на целевые места национальных республик) — 6-7 человек на 2 места. В итоге поступило два парня и я, но оба парня на втором семестре «срезались». И в итоге из национальных республик я училась одна.

Со всей республики всего четыре человека окончило академию: Саргылана Иванова, Катя Шапошникова, Миша Егоров и я. Было довольно сложно учиться, напряжение было очень большое. Кроме профессиональных предметов — умение построить пространство, умение макетировать и поставить спектакль, была масса предметов для расширения кругозора: история российского и зарубежного театра, отечественная и зарубежная литература, история костюма и так далее. Предметов было очень много. Не знаю, как остальные ребята, но я первые два года больше наслаждалась городом, чем учебой, за что потом едва не поплатилась.

Потом оказалось, что работать еще сложнее, чем учиться. Очень многое в нашей профессии зависит от режиссера. Если тебе повезло, то ты попадешь в хорошие руки. А если ты попадаешь к слабому режиссеру, считай, что тебя уже нет. Надо выдерживать диалог с режиссером, пытаться отстаивать свою точку зрения, если она интересная.

— То есть художник тире психолог?

Обязательно психолог. Всегда надо быть в тренде современности. Многие художники, если они не чувствуют время, остаются в устаревшем сознании. Если художник долго работает в театре, то начинается этот процесс. Чтобы этого избежать, надо постоянно чувствовать, подпитывать себя и быть очень внимательным. А это значит интуиция, творческая интуиция, и она должна всегда жить в тебе.

— А с чем связана потеря интереса к профессии театрального художника?

Появилось много других жанров.

— В самом театре?

Да. Но также театр претерпел серьезные изменения. Если раньше это было в первую очередь зрелищное представление, то сейчас уже жанровый синтез. Недавно я посмотрела очень популярный в 60-тые годы мюзикл «Вестсайдская история» в новой постановке. О спектакле на какое-то время забыли, а сейчас снова произошел всплеск интереса. Совершенно иная версия одной и той же драматургии.

Сейчас художник не тот, кого подразумевали в 70-80-тые годы. Сначала его называли декоратором, потом начали называть театральным художником, потом – сценографом, а сейчас даже сложно сценографом назвать.

Потому что это даже не графика сцены, а скорее всего – конструирование пространства. Художнику нужно быть дизайнером и инженером одновременно.

Вы сами видите, насколько изменились технологии, которые, естественно, изменяют мир. А мы, художники театра, имеем дело с материальным миром. Мир меняется: он становятся более облегченным, если можно так сказать, более синтетическим, более искусственным. Материальный мир становится очень гибким, очень пластичным, и почти прозрачным. Мы должны применять новые материалы. Старые приемы здесь не годятся. В последнее время зрелище тяготеет к упрощению формы, зрелище становится другим. В связи с этим меняется и наше сознание.

Мы, общество, всегда торопимся, нам нужно, чтобы пространство быстро менялось, чтобы очень легко двигалось.

Если раньше мы формулировали пространство более подробно и реалистично, то в последнее время мы создаем и конструируем условно-образное пространство. Зато это дает свободу фантазии, свободу воображения нашему зрителю. Сегодня зритель умный и подготовленный, он понимает, что достаточно поставить стул и стол, чтобы обозначить квартиру.

Раньше же создавались огромные декорации, с подробным интерьером, с занавесками и с приборами того времени. Еще 5-10 лет назад на западе было модным возвращение к такому ретро-стилю с очень подробным интерьером, потом от этого отошли, посчитав это тяжелым. Пространство должно быть свободным и мобильным, с быстрой заменой интерьеров. Для этого, конечно, проще убрать два-три стула, чем огромную декорацию, сегодня тяготеют к шоу-пространству. Визуализация идет за счет других технологий – за счет света, экранов, каких-то других новшеств. Зато получается слияние с телевидением, с приемами кино. И это неизбежно.

— А художнику есть место в этом изменяющемся мире театра?

Мое последнее мнение, что это профессия уходит в прошлое. Так получается. Сколько я работаю с режиссерами и наблюдаю тенденции западных театров, они стараются вообще упростить пространство до минимума, тогда вся нагрузка ложится на актера. Но в то же время тенденция пошла к тому, чтобы вообще не одевать актера в одежду того времени, или одевать приблизительно. В смоделированном и приблизительно сделанном пространстве играет приблизительно одетый актер. Считается верхом мастерства, если актер наедине со сценой, со зрителем как он есть: только его природные данные, природные качества, его талант, харизма и обаяние. Вот и все. Это западная тенденция.

Запад считает странным наше азиатское стремление к дополнительной визуализации, к созданию дополнительных костюмов, чтобы было чем порадовать глаз. Для них это уходящее явление. Это уже не модно. Сегодня все строится на моде, но именно сейчас мода быстротечна, суетна и быстротечна.

Если ты не в тренде, то ты не популярен и неинтересен.

Но мы еще стоим на своем. Потому что западный театр — это западный, а восточный — восточный. У нас совершенно разные ценности, не только нравственные, но и ценности в искусстве. Пока мы остались на своих установках, а там дальше посмотрим.

— Я вспоминаю все крупные постановки. И первой на ум приходит «Кармен» Бизе. Если все представить в упрощенной обстановке и современных костюмах, то совсем становится грустно.

В оперном театре тоже пошли по пути упрощения визуального рисунка. Например, «Травиата» поставлена в современных костюмах, и честно скажу, это обедняет общую картину. Мы все-таки привыкли наслаждаться зрелищем, вообще я художник крупной, зрелищной формы, привыкла делать масштабные вещи. Такая тенденция была в 80-90-тых годах, когда мы еще не забыли, что такое эпический театр, что такое крупномасштабные формы, а то, что и опера пошла в этом направлении, — это очень грустно.

— Получается, что и дети будут расти и воспитывать свой художественный вкус совсем по-другому.

Да, но еще раз повторюсь, что во многом зависит от режиссера – его концепция, его индивидуальное видение.

— На мой взгляд, со стороны, работники театра чаще за идею. Невзирая на зарплату, время года или политическую обстановку в стране, те, кто работают в театре — останутся ему преданными до конца. Так ли это? Сохранилось ли это?

Вы это правильно заметили. Мы — «до перестроечные» дети, для нас патриотизм — не пустое слово. Мы никогда над ним не иронизировали, и относились к нему как к само собой разумеющемуся. Передо мной после окончания института даже не стоял вопрос, куда я пойду работать, – было понятно, что я вернусь в Якутск и буду работать в театре, который меня послал учиться.

В последнее время мы послали несколько человек учиться на художников по свету, нам страшно не хватает в театре таких специалистов, и ни один не вернулся. Даже использовав ресурс Министерства культуры, не вернулся никто. Совершенно другая психология, другое сознание. Перед нами никогда не стоял вопрос, мы знали, что приедем и будем работать на республику, для республики, у меня даже в мыслях не было, что я могу остаться в Питере, устроиться в каком-нибудь театре, найти себя компаньонов и неплохо жить.

Здесь холодно, здесь маленькая зарплата, здесь трудо- и энергетически затратная работа, и жизнь как таковая. В первую очередь, большинство артистов, художников думают о том, как бы удобнее устроиться. О патриотизме даже речи нет.

Я – патриот Саха театра, для меня интересы театра превыше всего. Все-таки нам удалось собрать такой гардероб за столько времени, что все остальные театры могут нам позавидовать.

Приятно слышать, когда люди после показа коллекции якутских костюмов нашего театра подходили и благодарили, говорили, что просто слезы наворачиваются и распирает чувство национальной гордости за нас, за артистов, за свой народ. Достойно. Достоинство — это очень серьезная для нас тема.

 

Фото: Александр STORM

10 октября 2014