Виктория Габышева

журналист, писатель.


Брат

…Юная девушка стояла на задней площадке трамвая. Лицо еле угадывалось сквозь запыленное стекло. Валерий почти не видел лица, но хрупкий, показавшийся вырезанным из картона силуэт вдруг привлек внимание настолько, что перехватило горло. Так не бывает, – успел удивиться Валерий, но какой-то вихрь подхватил его, устремил к девушке и в последнюю секунду заставил вскочить на трамвайную подножку. Застряв в месиве распаренных тел, он снова ничего не видел, кроме высокой шеи и рыжего локона, – кругом сидели, стояли, висели на поручнях люди. Ветер из открытого окна играл локоном, как котенок лапкой.

Народ задвигался – приближалась остановка. Девушка крепче зажала под мышкой мольберт. «Художница, – с благоговением подумал Валерий и обеспокоился: – Видно, тяжелый мольберт…»

Она почувствовала взгляд, обернулась.

Валерий гордился своей способностью легко завязывать знакомства и не считал себя обделенным женским вниманием, но тут с ним случилось такое, чего не было никогда. Толпа выпихнула на площадку и, очутившись с художницей лицом к лицу, он едва не потерял сознание. Вот теперь он как-то сразу увидел ее всю от субтильных плеч в желтой футболке до стройных ножек и пальчиков, выглядывающих в открытых носах сандалий… И лицо – круглое, веснушчатое. Прекрасное, как солнце. Валерию показалось, что он знал ее всегда. Удивление в прозрачно-кофейных глазах девушки говорило о том же – она его знала, хотя оба могли поклясться: прежде они ни разу не встречались.

Валерий вышел вслед за художницей. Молча постояли друг против друга. Он, наконец, кашлянул и сказал первое, что пришло в голову:

– Я хотел бы… с вами познакомиться.

– Знакомьтесь, – улыбнулась она. – Меня зовут Валерия. Можно просто Лера.

– А я – Валерий! Можно просто Валера, – засмеялся он, и общий смех разрядил напряженную обстановку.

Потом они шли, болтая о кинофильмах, погоде, городе, певцах, песнях, – ни о чем, перебирая, нащупывая темы, и все, что бы она ни говорила, казалось ему исполненным какого-то нового смысла.

Ночью, ворочаясь без сна на узкой кровати, Валерий воспроизводил мгновения знакомства, улыбку Леры, смех, слова и ничего не мог в себе понять. У него были девчонки в сто раз красивее, эффектнее… Но милее – не было.

                                                *  *  *

Жаркое марево дрожало и плавилось в воздухе. Парк в центре города был почему-то безлюден. Они расположились прямо на траве – оба, не сговариваясь, сразу плюхнулись на газон. И снова Валерий с тревогой вспомнил о том, что видел по телеку: участились укусы энцефалитных клещей. Не о себе забеспокоился, о ней. Он-то привык валяться с друзьями на траве, благо комаров и мошек в этой западно-сибирской части страны водилось немного.

– Ты художница?

– Не совсем. Собираюсь поступать в художественное училище. Работы, вот, с собой. Хочешь глянуть?

На белом акварельном листе рос багульник. Куст еще не распустился, хрупкие веточки, налитые соком весны, жили предчувствием близкого цветения. Там-сям виднелись почки, припухшие младенчески нежными раковинками в едва заметной сиренево-розовой дымке… Яр, обозначенный несколькими штрихами, напоминал морду собаки. Обрывистый берег нависал над бурливой речной стремниной.

– Слушай, это же наша река, обрыв тот же! – удивился Валерий. – Я его знаю, мы там с братом когда-то удочками рыбачили… Ты, значит, была в Якутии?

– Нет, я придумала этот обрыв. А ты разве из Якутии?

– Да.

– У меня там папа погиб.

– Вот как…

– Давно. Еще до моего рождения.

Валерий проводил девушку домой. Нес мольберт и, взрослый, двадцатитрехлетний, чувствовал себя влюбленным мальчишкой с портфелем одноклассницы. Хотелось озорничать, крутиться на штанге, написать мелком на стене дома: «Валера + Валера = любовь»… И все такое.

                                                 *  *  *

Комната в студенческом общежитии была узкой и длинной, как карандашная коробка. Вдоль стены помещались три кровати, напротив – тумбочки, и больше ничего. В комнате жили три цветных «карандаша»: Валерий – рыжий, Степа – черный, Володя – коричневый.

Вглядываясь ночью в стену, полную скабрезных надписей и картинок, Валерий видел чистую линию шеи, профиль с чуть вздернутым носиком, неяркие губы. Нежные, словно только что выпростанные из почки багульниковые лепестки…

Сон бежал, оставлял маяться, но ничего стыдного в бессоннице, как ни странно, не было, хотя раньше всякий раз, влюбляясь в очередную девушку, он представлял ее так и этак… Что говорить, в реальности Валерию с девушками не очень везло. Опыт с первой, затем со второй оставили после себя осадок взаимной неприязни, а у Валерия еще и вины.

Нет, если честно, Леру ему тоже хотелось раздеть. Как куклу. Посмотреть на изгибы ее тела там, где не показывают. И закрыть обратно.

– Степ, – окликнул Валерий друга, ворохнувшегося на койке. – Если не спишь, ответь на глупый вопрос: было с тобой так, что ты смотришь на кого-то и тебе трудно дышать?

– Ага, было, – сонно отозвался Степа. – Помню, как гляну на кошек, так дышать трудно и чихать тянет от ихней шерсти.

– Аллергический ринит это называется, – хохотнул Володя, и парни дружно захрапели.

                                            *  *  *

Мать называла Валерку последышем, а брат с младенчества – Неваляшкой. Брат был старше на целую жизнь – двадцать лет, и воспринимался больше как отец. Мать отличалась взбалмошным, немного истеричным нравом – под горячую руку не попадайся. Но и любила младшенького сильно, избаловать могла – не приведи Господь. Старший брат не давал. Между ними росла сестра, однако полоса, пролегшая после ее раннего замужества, резко стала глубокой, сестра – далекой, несчастливая, измученная пьющим мужем женщина.

«Что ты бесишься, Неваляшка? – брат ставил в Валеркин лоб слабый «чилим». – Ну, пьет у нее мужик, ну, руку поднял, а что ты-то, малыш, сделаешь? Ничего. Я, думаешь, не пытался вмешаться? Она сказала: «Люблю его, не тронь». Любит, понимаешь? А пока любит, наше с тобой дело – сторона».

Валерка терпеть не мог, когда брат называл его детским прозвищем, и, плача, кричал: «Сам Ванька-встанька! Пусть хоть любит, хоть не любит, а вот вырасту и ноги-руки гаду выдерну!»

Валерке стукнуло семь, когда брат скинул его с лодки в реке. Беспорядочно молотя по воде руками, мальчик упорно шел ко дну. Вытаращенные в ужасе глаза уже видели мутно-зеленый подводный мир, но большие руки подхватили твердо, надежно. Валерка вынырнул, солнце ударило в глаза. Выплюнул воду, задвигался… и поплыл.

«Прости, Неваляшка, – шепнул брат и тихонько подул в лицо, щекотно коснувшись щетиной небритого подбородка. – Зато ты научился плавать».

Валерка закрыл глаза. Почему-то хотелось плакать от нечаянной ласки. Хотелось думать, что брат – не брат на самом деле, а отец.

Отец умер давно. Валерка его не помнил.

…А брата – помнил и любил всегда.

                                                  *  *  *

Едва зашел в комнату, налетели Степа с Володей:

– Сестренка, что ли, приехала? Познакомь!

– Какая сестренка?

– Какая-какая, твоя! С которой вы давеча по парку гуляли. Мимо нас прошел и не заметил. Ваще!

– С чего взяли, что сестренка?

– Мы, такие, глядим – идут, оба одинаковые, рыжие, только один побольше и постарше.

– Я Степке говорю: «Братишка», а он: «Девчонка». И точно – сестрица, оказывается.

Валерий как раз сегодня при встрече отметил, что после стрижки Лера в широких шортах и футболке походит на мальчишку.

– Не сестра.

– А кто?

– Так… Знакомая.

                                                 *  *  *

Он подрабатывал, где только мог. Не гнушался ни протиркой полов в бане, ни разгрузкой товарняка. Валерий умел экономить и не просил у матери денег. А теперь стал откладывать НЗ на покупку двух билетов. Домой, на родину. До окончания сессии осталось немного.

Они встречались каждый день. Разговаривали, валяясь на траве в парке. Несмотря на разницу в возрасте, нашлось много общего. Любили одни и те же песни и кино, читали одни и те же книги. Смеялись над собой, обнаружив, что оба съедают счастливые трамвайные билеты…

– Может, зайдешь? – однажды спросила она у подъезда. – Мамы с бабушкой нет дома, поехали на дачу.

Он поднялся по гулкой лестнице старинного дома со стесненным сердцем. Понимал, что сегодня, сейчас – сейчас! – что-то произойдет. С другой бы девчонкой уже давно прикинул – что да как, но не с ней. Не с Лерой.

Она тоже казалась смущенной. Ткнув Валерия в грудь, опрокинула его на диван.

– Я сейчас, чай поставлю, – и убежала в кухню.

Он посидел, огляделся. В доме было простенько и уютно. Валерий дотянулся до угла книжного шкафа. Там на широкой полке лежали тяжелые семейные фотоальбомы. Есть, наверное, где Лера маленькая, в садике и школе.

…Он не мог захлопнуть раскрытый на середине альбом. Застыл, остановившись взглядом на родном лице. С фотографии на него в упор, без улыбки смотрел брат.

– Это мой папа, – сказала, вернувшись из кухни, Лера. – Здорово я на него похожу, правда? Они с мамой работали в одной геологической партии. Мама рассказывала, что его завалило насмерть, когда начался камнепад. Пришлось ей вернуться домой к бабушке с дедом. Она тогда мной беременная была. Папе не успела сказать… Что с тобой, Валера? Тебе плохо? Почему ты молчишь, Валера?!

30 ноября 2014